«Тюремная система, которая сохранилась в Беларуси, очевидно, ГУЛАГовская. Ее нужно сломать, к чертовой матери»

На днях Медиазона опубликовала фотографии, как выглядит изнутри бывшее СИЗО-1 по улице Володарского в Минске.

Напомним, заключенных из казематов Пищаловского замка, который двести лет был тюрьмой, начали переводить в другие места еще зимой 2024-го. Спустя полгода СИЗО окончательно закрыли — а вместо него после реконструкции исторических построек Пищаловского замка планируется открыть «многофункциональный комплекс» с объектами общепита и концертной площадкой.

Но для тысяч беларусов, от повстанцев 1863 года и представителей национальной интеллигенции ХХ века до участников протестов 2020-го, «Володарка» была и остается местом заключения несогласных с властями.

***

Интерьеры тюрьмы бывшие узники узнают безошибочно. «Тоннель, по которому заключенных вели гулять во дворик, называли «подлодкой», — пишет авторка «Салідарнасці», — потому что во время дождей его затапливало. Стояла ужасная вонь в коридорах и камерах…»

О cхожей локации, но уже в Барановичском СИЗО, вспоминала в интервью экс-политзаключенная активистка из Пружан Алена Гнаук:

«Да карцару з камэры 20 сэкундаў хады, але цябе вядуць па лабірынце пад зямлёй з рэчамі, у тапках па костачку ў вадзе. Я «адмярала» час малітвай — малітва мая доўжыцца прыкладна адну хвіліну, пасьпявала 6-7 разоў яе прачытаць па дарозе…»

Описывала беларуска и карцер: «стакан» с нарами, прикрученными к стене, и уборной на постаменте-«тумбочке» метровой высоты, куда немолодой женщине было почти невозможно забраться, поэтому Гнаук объявила голодовку.

О других местах в исправительных учреждениях, которые негативом врезались в память и сами по себе были частью унизительного и жестокого обращения, «Салідарнасці» рассказали еще несколько бывших политзаключенных.

«Над тобой в буквальном смысле небо в клетку»

— Я видел эти фотографии с «Володарки» и помню коридор-«подлодку», — говорит лидер ликвидированной властями партии «Зеленые», ныне советник Тихановской по вопросам экологии Дмитрий Кучук. — Заключенные говорили, что за этой стенкой находятся смертники, те, кто ждет расстрела. И каждый раз, проходя по коридору, невозможно было отделаться от мыслей, что в Беларуси еще существует смертная казнь.

Помню и сам дворик на «Володарке», когда ты выходишь на прогулку, а над тобой — в буквальном смысле небо в клеточку. Примерно такие же дворики в Жодино, где дворики находятся ниже уровня земли. А вот в Могилевском СИЗО дворик на крыше, и ощущения другие.

Одним из самых страшных мест за время в неволе (а за 20 месяцев беларус побывал в СИЗО-1, на Окрестина, в СИЗО Жодино, Колядичах, ИК-9 в Горках, в Могилеве) Дмитрий называет комнату в «американке» (СИЗО КГБ — С.), куда его и других узников привезли перед самым освобождением в сентябре 2025-го:

— Я никогда в такой не был. Все стены обиты чем-то вроде дерматина, а вверху — крюк. И кто-то из ребят рассказал, что на него подвешивают людей, чтобы пытать…

Помимо комнаты с крюком, Дмитрию врезались в память помещения ШИЗО, ПКТ — в них, как в «намоленных» местах, есть своя атмосфера, где смешивается старость постройки, постоянный холод и страдания побывавших там людей.

В новом СИЗО в Колядичах, добавляет беларус, и дворики новые, крытые поликарбонатом. С одной стороны, можно гулять в дождь, а с другой — солнца не видно, при этом очень жарко, душно.

Кожа у заключенных, которые месяцами не видят солнечного света, становится серовато-землистого цвета — этакий «тюремный загар», как мрачно шутят бывшие узники.

В плане бытовых условий Колядичи отличаются в лучшую сторону. Там есть телевизоры, горячая вода, больше места в камерах, душевые на каждом этаже. Можно сказать, почти европейская тюрьма по стандартам жилплощади на заключенных. Зато и больше камер наблюдения.

Любопытная деталь: в Колядичах есть спорткомплекс, якобы для заключенных (и по слухам, которые среди них курсируют, оборудовали его за европейский грант). Вот только заключенным туда хода нет — «работники СИЗО сказали, что ходит один начальник».

Отдельно экс-политзаключенный вспомнил об условиях в промзоне ИК-9 — в одном из отрядов, где делали поддоны и счищали оплетку с проволоки, не было ремонта, возможно, с момента постройки колонии:

— Если кто-то из ваших читателей помнит очень, очень старые советские туалеты — вот там был такой, коллективный. Без перегородок, без унитазов, невероятно грязный — и запах, от которого тебя буквально выворачивает. Даже не знаю, с чем можно сравнить это место, без содрогания его не вспомнишь. Это не просто про антисанитарию, а про отношение к людям.

Со временем, признается Дмитрий Кучук, мрачные воспоминания сглаживаются. И размышляя о том, как относиться к сотрудникам тюрем и колоний, беларус отмечает: многие из них — послушные винтики системы, непосредственные участники провокаций и жестокого обращения.

Но есть и те, кто относится к «политическим» узникам ровно, «как нормальные люди».

— Хотя, наверное, просто психика человеческая так устроена, что плохое быстрее хочется забыть, — говорит Дмитрий. — Но тюрьма меня еще не отпускает. Была первое время эйфория, немного отпустило — а потом вдруг слышишь сквозь сон ночью, что кто-то идет по коридору, и боишься, что к тебе зайдут.

Каждое воспоминание, рассказ о тюрьме как будто возвращает тебя туда. Психологи говорят, как с этим бороться, чтобы не было депрессии. И все же — даже на свободе ты подсознательно иногда оказываешься снова в тюрьме. Не думаю, что когда-нибудь эта тема пройдет бесследно.

«Я не дикий зверь, опасный для окружающих»

Бывшая доцентка кафедры итальянского языка МГЛУ, преподавательница Наталья Дулина провела в неволе больше 2,5 лет. А до того неоднократно задерживалась за свою гражданскую позицию и отбывала «сутки» на Окрестина. Это печально известное многим беларусам и их родным место Наталья характеризует коротко: «Концлагерь».

Возможно, после такой вынужденной закалки о других местах заключения (СИЗО-1 на Володарского, колония ИК-4 в Гомеле) беларуска рассказывает с философским спокойствием. А кое-что с иронией называет «плохим пионерлагерем или общежитием».

— Я когда попала в СИЗО, я же понимала, что, действительно, не на курорт еду. Я родилась и прожила большую часть жизни в Беларуси, и понимаю, что, к сожалению, комфорт и качество жизни человека стоят далеко не на первом месте в приоритетах государства, — рассуждает Наталья. —  Не только в тюрьмах у нас все бедненько и плохенько. И тем более в местах заключения, человек — не самое главное.

Потому, когда я слышу от бывших узников, что такие условия могут создавать специально, чтобы заключенные страдали — я не склонна это так видеть. Просто — а зачем напрягаться, что-то улучшать, если и так сойдет?

На «Володарке», вспоминает собеседница «Салідарнасці», с точки зрения современного человека, условия действительно далеки от нормальных: плесень на стенах, прогулочные дворики как каменные мешки. «Хотя там все же можно было покурить или сделать какие-то упражнения — но ждать от тюрьмы чего-то более душевного не представляется возможным».

— Когда нас вызывали «на кабинеты» (следователь, например, приезжал, или адвокат, или психологическая экспертиза) — там нормально, кабинеты как кабинеты. Камеры — другое дело. Возвращаясь с прогулки, каждый раз ощущаешь, насколько там мало места и как душно.

Есть так называемые «отстойники», в которых человек находится временно, до поездки в суд, например: там сидишь, ждешь, пока придет конвой и нас разберут, как детей в детском саду. Эти помещения достаточно старые, туалетный уголок очень условно огорожен кладкой, у всего очень обветшалый вид. Душевая комната — без леек, просто трубы, из которых течет вода; но к этому быстро привыкаешь.

Или «стакан» — по площади примерно квадратный метр, хотя и высокие потолки, и в этой кладовке ты ждешь, пока соберут какое-то количество человек, чтобы вас развели по камерам.

У меня есть некая склонность к клаустрофобии, и я старалась себя чем-то занять: поделать физические упражнения, почитать документы, которые были с собой.

Одна из главных проблем в неволе, отмечает Наталья Дулина — отсутствие личных границ и приватности. В душе или уборной, в жилой комнате, где спали от 14 до 30 человек, в столовой или медчасти узники все время на виду, а «политическим» дают понять, что любые слова и действия могут быть использованы против них.

Действительно страшное место, добавляет экс-политзаключенная — это ШИЗО. Там «чистенько», плотно кормят, но при этом — дикий холод. Днем с ним еще можно бороться, ходить, упражняться, а ночью, чтобы не замерзнуть, нужно не спать. Депривация сна сказывается очень быстро, а с ее последствиями некоторые узники борются годами.

— Может быть, это дико прозвучит, но на «Володарке» я себя чувствовала комфортно, — улыбается Наталья, — слыша от девочек рассказы, кто был в Жодино или в Гомельском СИЗО, сравнивала и понимала, что тут гораздо лучше.

…Уже семь месяцев прошло, и я могу судить, что у меня нет тюремного послевкусия, этой травмы. Меня не «накрыло», как говорят бывшие заключенные.

На мой взгляд, то, о чем мы должны рассказывать всему миру, объяснить, в чем трагедия — дело не в каких-то особенно некомфортных условиях, в том, что тюремщики обходятся с «политическими» хуже, чем с другими заключенными. В первую очередь — нас там просто не должно быть.

Я не дикий зверь, опасный для окружающих. Люди, которые вышли на марши протеста — вышли, чтобы защитить свои права. Это нормально. А преследование по политическим мотивам, суды, тюрьмы — не нормально, и этого не должно быть.

«Зрабіць як мага больш усяго, каб асуджаны пакутаваў»

Лідар Беларускага кангрэсу дэмакратычных прафсаюзаў, экс-палітвязень Аляксандр Ярашук быў у няволі амаль 3,5 гады. Пра СІЗА на Валадарскага згадвае: было зразумела, што вязніца дажывае свой век, і ніхто нічога рамантаваць не збіраецца.

— Канешне, ніякіх іншых успамінаў, акрамя негатыўных, быць не магло. Турэмная сістэма, якая захавалася на Беларусі, відавочна ГУЛАГаўская. Мала што ёсць пастаяннага ў сённяшняй беларускай дзяржаве, але сістэма пакаранняў нязменна грунтуецца на прынцыпе: зрабіць як мага больш усяго, каб асуджаны пакутаваў. А ствараць умовы, каб вязні хаця хадзілі па чыстых сухіх калідорах, — такога пытання нават узнікнуць не магло.

Не памятаю выпадку, каб ты ішоў у душ, а пад нагамі суха: заўсёды заліта, пытанне толькі, больш вады ці менш.

Дадавала змрочных думак і тое, што ідучы тунэлю-»падлодцы», ты чуў расказы, што літаральна ў некалькіх кроках памяшканні, дзе ладзілі расстрэлы. Міжволі перад вачамі паўставалі відовішчы апошняга шляху асуджаных да смяротнага пакарання.

Падобнае стаўленне да зняволеных, кажа былы вязень, ён бачыў і на «Валадарцы», і ў крытай турме ў Магілёве — тая будавалася ў 1950-ыя гады як псіхіятрычная лякарня, потым прерапрафілявалі ў турму, гэта ўжо шмат што кажа пра ўмовы.

— У СІЗА-4 у Магілёве адбывалася рэч, якую складана сабе ўявіць. На трэці паверх амаль не даходзіла вада, з-за чаго ўзнікала мноства праблем — за лічаныя хвіліны, адведзеныя на памыўку, зрабіць гэта было немагчыма. Пры тым — побач рака, Днепр! Мінаў год за годам, а вады так і не было. Больш за тое, калі ішоў дождж, ды з навальніцай — мы з трывогай чакалі наступстваў: унізе ўсё «тапіла» так, што водазабеспячэнне знікала зусім, на ўсіх паверхах.

Успаміны пра вязніцу, зазначае Аляксандр Ярашук, дагэтуль даюцца яму вельмі складана, нібы вяртаючы ў тую атмасферу — стрэсу, напружання, пакутаў.

— Не дзіва, што ў тых, хто выйшаў на волю, доўгі час губляецца на ўзнаўленне. Можа, нават і да канца жыцця той досвед цябе не пакіне.

Гэта і пра мяне таксама — турма не пакідае. Калі перапісваўся праз сацсеткі з людзьмі, з кім перасякаўся на розных турэмных маршрутах, і тыя расказвалі, маўляў, «накрывае», я думаў: з чаго б, калі павінна адпусціць. А потым сам з гэтым сутыкнуўся. Чатыры месяцы я прымаў антыдэпрэсанты, цяпер спрабую даць рады без іх.

Я не думаю, што нам цяжэй, чым тым, хто сядзеў у тых вязніцах у 1930-ыя ці 1950-ыя, пра Сталіне, пры савецкай уладзе. Магу толькі ўявіць: калі зараз, у 21 стагоддзі, такое адбываецца — то давялося вынесці гэтым людзям? Гэта жах.

Бясспрэчна, павінен наступіць момант, калі ў Беларусі ўшчыльную змоймуцца «папраўчай» сістэмай, што насамрэч азлабляе і траўмуе людзей.

І калі ў нас будуць дэмакратычныя перамены — неабходна зламаць да чортавай маці гэтую сістэму, прывесці яе да належнага стану, дзе няма ні садызму, ні здзекаў, ні гвалту над людзьмі.